Новозеландское искусство в лицах: почему стоит присмотреться к творчеству Пьеры Макартур

Несколько лет назад мой отец — художник Роман Айвазян — рассказал мне о своей знакомой из Новой Зеландии: «Ее зовут Пьера Макартур, ей 90 лет, и она — удивительный художник, который по-настоящему чувствует и видит цвет всего: воздуха, музыки, человеческого тепла, мечтаний и надежд».

Папа встретился с ней в 1990 году в Москве, на масштабной выставке ее работ в Новой Третьяковке. Пьера была первой художницей из Новой Зеландии, чьи работы показали московскому зрителю. Реакция была разнообразной, но всегда яркой.

Потом через галериста мы следили за ее новостями, он даже прислал нам из-за океана каталог ее новых работ. Международная почта доставила его не с первого раза, но в итоге кусочек новозеландского живописного солнца все-таки оказался у нас в Москве, городе, в котором Пьера жила несколько лет.
Так моя связь с творчеством Пьеры стала семейной, и, возможно, поэтому я всегда слышу в ее живописи не столько сюжет, сколько то легкое усилие сознания творца, от которого воздух вокруг начинает ощущаться по-другому.

К сожалению, Пьеры не стало 23 октября 2025 года, ей было 96 лет, она прожила яркую и долгую жизнь в искусстве с любовью и интересом к людям, природе вещей, цвету и форме всего сущего. Ее мысли и видение мира доставляют мне настоящее удовольствие — надеюсь, доставят и вам.

Иногда кажется, что о художнике можно судить по тому, как оживает воздух вокруг его работ. В случае Пьеры Макартур этот эффект — ее фирменный знак: картины не изображают, а «вибрируют, дышат, трепещут», и ты ловишь себя на том, что начинаешь улыбаться не только от сюжета, но и от самой энергии мазка. Так о ней писали еще в московские годы — и это удивительно точная формула для живописи, где главная тема не событие, а летящая закрученным вихрем эмоция. Новозеландские галереи любят повторять: Пьера — художница радости, художница движения, художница людей. «Я, в сущности, пишу людей, вид человеческой активности сам по себе запускает взрывы воображения», — подтверждает она.

Макартур родилась в Рамсгейте (Англия) в 1929-м, в 1938 году семья переехала в Новую Зеландию. Она тепло вспоминает свои детские годы – в семье царила любовь и атмосфера праздника жизни. Пьера упоминает, что в детстве родители очень заботились о ее развитии — водили ее в художественную школу, на уроки танцев и в другие кружки, — но она всегда любила рисовать.

После школы она поступила в университет Виктории, где познакомилась со своим будущим мужем Джоном, который был на пути к карьере дипломата. Его служба привела пару в Париж, Рим, Брюссель, Нью-Йорк, Сантьяго, Москву. Этот кочевой опыт превратил мир в ее мастерскую, а мастерскую — в мир.

В Чили она всерьез решает, что будет писать — и уже дальше, между Парижем, Италией и Москвой, складывается узнаваемая интонация: крупные планы человеческой трагикомедии, вихри фигур, темперамент цвета.

Именно в Москве, по ее словам, она «повзрослела как живописец, пережив сильные реакции — и за, и против». Советские газеты не стеснялись, восхваляя Макартур как «чудесную художницу из Новой Зеландии», создающую работы, которые передают эмоции радости и соприкосновения с солнечной природой, динамичной, живой жизнью.

Большая серия работ, созданных Пьерой в Москве и показанных в Новой Третьяковке, с тех пор нигде более не экспонировалась. Но в 2020 году директор галереи в Веллингтоне Рон Эпскамп уговорил ее показать их на выставке. Пьера отказалась продавать эти работы, но он был настолько увлечен ими, что ответил: «Хоть я и галерист, но главное для меня — это искусство, и я хочу, чтобы люди это увидели». Пьера подтверждает: «Я люблю их, я никогда их не продам, и их нельзя разделять… Это истории о ком-то, у кого случилось тяжелое событие в жизни, но он как-то переживает это, и на самом деле это истории о том, как не падать духом, переживать трудности стоически и брать лучшее из любой ситуации… Это было в Москве, и, думаю, эти работы в итоге получились иконами».

Художница рассказывает эти детали девушке-интервьюеру, и на фразе «тяжелое событие» интервьюер вдруг начинает смеяться. Пьера улыбается в ответ и спрашивает: «Почему вы смеетесь, ведь я говорю про тяжелые события в чьей-то жизни?» Видимо, дело в самой Пьере. Писатель и критик Кит Овенден писал: «Мы испытываем почти абсурдное чувство счастья, настолько, что нам хочется смеяться, сами не зная почему. Дело не в том, что Пьера — сатирик, как некоторые ее называют, и не только в том, что она такой замечательный колорист, или в отношениях, которые она выстраивает между персонажами своих картин, но скорее, как мне кажется, в самом способе живописи... в том связующем элементе, который превращает ее работы в силу счастья».

В ее «портретном мире» сосуществуют музыканты и светские дамы, монахи и уличные артисты; общим остается азарт наблюдения и сочувствие к человеку. Это портретность не как «психологический диагноз», а как повседневная трагикомедия, где каждый достоин света и сострадания.

Мой отец всегда настолько высоко ценил творчество Пьеры, что я поверила в ее «радость мазка» так же свято, как он. Кураторские тексты тоже об этом: «острый слух линий, высокая цветовая чувствительность, легкая ирония» — это не украшения, а инструменты, которыми Пьера виртуозно владела и из которых и складывается то самое ощущение воздуха.

Пьера прожила долгую жизнь и получила признание в среде ценителей живописи по всему миру. 23 октября 2025 года ее не стало — и меня не отпускает мысль, что «радость мазка» — это не эфемерность, а ответственность: делать мир немножко легче, чем он был до тебя, жизнь людей – немножко выносимее, чем до встречи с твоими работами. Картина — тоже обещание. Если она висит на стене, значит, где-то рядом все еще звучит тот смешливый, упругий ритм, который Макартур умела слышать в людях и передавать в краске.