«Алмазная колесница» в Пушкинском музее: выставка буддийского искусства глазами искусствоведа

У некоторых историй нет чувства календаря. Они начинаются лет за пятнадцать до того, как мы понимаем, о чем они вообще были, ведь время имеет не только длину, но и глубину, как писал «балканский буддист» Милорад Павич.

Моя история с буддизмом началась не с книги, не с учителя и не с изображения Будды. Она началась с большого белого камня.

В московском районе Отрадное есть религиозный комплекс, который мы знали как «Центр всех религий». Православный храм там был. Мечеть была. Синагога была. А вместо буддийского храма лежал большой белый камень посреди пустыря. И все.

В этом была почти буквальная точность символа: буддизм обозначался отсутствием буддизма. Пелевин, вероятно, не стал бы ничего добавлять, а камень и без литературной обработки действовал на меня сильнее, чем построенные здания. Ничего. Пустота. Как по-буддийски, думала я тогда.

На самом деле, это было не отсутствие храма, а храм в будущем времени. Не пустота, а форма присутствия. Белый камень сообщал не о том, что здесь ничего нет, а о том, что здесь пока ничего нет. Между этими двумя состояниями, оказывается, помещается значительная часть человеческой жизни. Правда, как я недавно узнала, эта белокаменная конструкция тоже была ступой — временной ступой Карма Дакини.

Потом рядом появилась пагода Рая, молитвенный барабан и полноценная Ступа Просветления, еще через десятилетие был построен храм. Форма догнала обещание. Камень перестал быть единственным буддийским сооружением района, но почему-то именно он остался одним из самых сильных впечатлений юности. Возможно, потому, что символ всегда свободнее здания. Построенный храм уже знает, чем он является. Камень позволял вообразить все что угодно.

Примерно пятнадцать лет спустя я встретилась с ламой Оле Нидалом. Я пришла по приглашению от окружения ламы, но была новым человеком в этом сообществе. Меня быстро идентифицировали, вывели в первый ряд, познакомили с Оле и предложили принять прибежище.

С тех пор у меня есть буддийское имя. Называть его публично я не стану, хотя, конечно, оно тоже полно точности и символизма. Но духовная биография — не тот жанр, который мне хотелось бы заполнять по пунктам.

Позже некоторые знакомые объяснили мне, что, по их мнению, прибежище я приняла не там и не у того учителя. Как будто у освобождения существует ведомственная принадлежность, а духовный путь можно признать недействительным по месту выдачи. Я думаю, если прибежище действительно является внутренним актом, его едва ли можно аннулировать административным решением.

Я, разумеется, не буддолог. И не практик, которому стоит доверять объяснение сложного учения. Скорее интуитивно интересующийся человек, который временами задает вопросы людям, знающим больше.

Обо всем этом я вспоминала на торжественном открытии выставки «Алмазная колесница. Буддийское искусство России» в Пушкинском музее. И кстати, музей — разве это не храм тоже?

Пушкинский архитектурно не особенно скрывает свою храмовую генеалогию: колоннада, лестница, центральная ось, торжественный переход из одного пространства в другое. Музей требует от человека почти ритуальной перемены поведения. Здесь мы замедляем шаг, понижаем голос, останавливаемся перед образом.

Но музей обладает и другой властью. Он способен превратить святыню в экспонат, культовый образ — в предмет датировки и атрибуции, персонажа религиозной вселенной — в произведение определенной школы. В храме перед изображением молятся. В музее рядом с ним помещают этикетку. «Алмазная колесница» существует именно внутри этого напряжения.

На открытии было много гостей из Бурятии и Калмыкии, много людей, для которых представленные образы не являются только историей искусства. Некоторые пришли в традиционных одеждах. Это сразу меняло температуру обычного московского вернисажа. Экспонаты переставали быть «восточными редкостями» и возвращались в живую традицию, из которой произошли.

Искусствовед видит школу, период, материал. Хранитель — состояние сохранности. Верующий — знакомого героя и объект практики. Случайный посетитель — сложный, иногда пугающий, иногда прекрасный образ. На этой выставке все эти взгляды оказываются рядом, и ни один не может окончательно отменить остальные.

Меня познакомили с молодым человеком в белой одежде. Он напомнил мне того самого тулку, который находился в Сингапуре по делам дхармы. Один из собеседников спросил его:

— В какой храм вы ходите? Где практикуете?

Молодой человек показал на себя:
— Храм вот он. Здесь.

Фразу о том, что тело — храм, можно встретить в самых разных религиозных и философских традициях. Она рискует превратиться в универсальную открытку, но значение слов иногда определяется не их оригинальностью, а контекстом и точностью момента. Он произнес это внутри музея, построенного как храм, на выставке образов, многие из которых когда-то находились в храмах. Произнес в окружении людей, для которых буддизм — не только тема экспозиции, а повседневная практика.

С лестницы второго этажа открывается, пожалуй, один из самых сильных видов экспозиции. Бронзовая архитектура выставки не показывает все сразу, а как будто раздвигается, приоткрывая масштабное полотно с Буддой Симханадой из Национального музея Республики Бурятия в Улан-Удэ. Образ появляется постепенно, во время подъема и входа в главный зал.

Это, конечно, сценография. Но хорошая сценография всегда работает немного глубже собственной функции. Она не иллюстрирует откровение, но воспроизводит его механику: сначала видна часть, затем перспектива меняется, и изображение собирается перед зрителем целиком. Нужно изменить положение тела и ума, чтобы увидеть больше.

Возможно, это и есть одна из главных задач выставки — сдвиг оптики.

В «Алмазной колеснице» собрано более семисот произведений из Пушкинского музея, Государственного музея Востока, музеев Бурятии, Тывы, Калмыкии и других российских собраний. Наряду с местными школами здесь возникает пространство связей с искусством Тибета, Монголии, Китая и Непала. Проект показывает не изолированные региональные традиции, а сложное «многоголосие» буддийского мира.

Разумеется, можно было бы пожелать выставке еще большего международного масштаба. Но такое допущение слишком быстро возвращает нас к привычке измерять значимость культуры внешним подтверждением. В данном случае важнее увидеть, насколько велик буддийский мир внутри самой России.

Для зрителя, далекого от буддизма, этот сдвиг может оказаться важнее попытки немедленно разобраться во всем пантеоне, запомнить значения жестов, атрибутов и форм. Необязательно сразу проникать во все тайны. Иногда достаточно обнаружить, что привычный горизонт был гораздо уже реальности.

Название выставки — «Алмазная колесница» — отсылает к ваджраяне, которую описывают как путь молниеносного движения к просветлению. Музей, напротив, предлагает движение медленное: всматривание, сопоставление, возвращение к образу. Быстрая колесница и медленный зритель встречаются на одной лестнице.

Отдельный смысловой слой проекта связан с судьбой собственной музейной коллекции. В 1944 году тогдашний директор Пушкинского музея, скульптор Сергей Меркуров обнаружил буддийские бронзы среди тонн металлолома на заводе в Сухом Логу. Около 230 предметов удалось спасти от переплавки. Долгие десятилетия коллекция находилась в запасниках, а специально к выставке были отреставрированы более сотни скульптур и десятки живописных произведений.

Здесь слово «прибежище» возвращается почти буквально. Эти бронзовые Будды нашли прибежище в музее. Музей не обещает спасения от сансары, зато иногда спасает от плавильной печи, забвения и окончательного исчезновения.

Эту тему продолжает цифровой проект «Будни будд», посвященный металлической буддийской скульптуре из фондов ГМИИ. Не все предметы могут постоянно находиться в экспозиции — значительную часть жизни они проводят в запасниках, где их главным, а иногда и единственным зрителем остается хранитель.

В самом названии «Будни будд» есть что-то одновременно смешное и трогательное. Оказывается, у будд тоже существуют будни. Большую часть времени вокруг них нет торжественного вернисажа, национальных костюмов, речей и фотокамер. Есть исследование, реставрация, контроль состояния, работа с документами и человек, который заботится об их сохранности. Это не разрушает сакральность, а показывает материальную сторону заботы: каким бы вечным ни казался образ, в нашем мире ему по-прежнему нужны правильная температура, бережное обращение и тот, кто не позволит ему снова превратиться в металл.

Цифровой проект делает эту обычно невидимую жизнь доступной зрителю. Через истории отдельных предметов, пояснения и исследовательские материалы он предлагает ненадолго занять позицию хранителя: не просто посмотреть, но всмотреться, сопоставить, попробовать понять. И одновременно размыкает границы музея — знакомиться с коллекцией теперь можно не только на Волхонке, но из любой точки мира.

Есть там и игры — возможность попробовать себя в роли активного зрителя и исследователя. Я, во всяком случае, зашла в этот раздел из профессионального любопытства, а задержалась уже из вполне детского.

Возможно, именно эта способность менять позицию и отличает настоящее музейное переживание от простого потребления красивых образов.

Мне понадобилось несколько лет, чтобы увидеть в белом камне не пустоту, а обещание. Еще несколько — чтобы связать его с собственным прибежищем. И один разговор на музейном вернисаже, чтобы услышать совсем другой ответ на вопрос о месте храма.

Храм вот он, здесь.